smsSMS
phone8 938 014 68 33
mailmagaslife@gmail.com

Председатель Совета тейпов Ингушского народа, Мурат Даскиев: «Нужно терпеливо, грамотно добиваться исполнения закона»

« Назад

31.10.2015 08:08

Дорогие Ингуши! Братья и сестра!  

Сегодня исполняется 23 года со дня трагических событий осени 1992 года.   Событий, которые кровоточат по сегодняшний день, так как не устранены причины побудившие данные события, не названы и не наказаны инициаторы и участники спланированной провокации.

Начало вооруженному конфликту, как мы все помним, было положено 30 октября 1992 года., когда началась массированная вооруженная акция осетинских  вооруженных, легальных и нелегальных формирований под прикрытием российской армии против ингушских поселков, которые защищало только местное население. В течении нескольких дней  происходили убийства, захват заложников, поджоги и разграбление ингушских домов, завершившиеся изгнанием ингушей из Пригородного района и г. Орджоникидзе. Таким изуверским способом было депортировано свыше 60 тыс. жителей Северной Осетии ингушской национальности. Убито более 400 человек, оказались в заложниках, и пропали без вести свыше 200 человек.

   В совместной операции по изгнанию ингушей с их исконной территории участвовали, как стало известно позднее, более 68 тыс. человек. В том числе части Российской армии. По сути дела, в авангарде наступающих войск шли бронетанковые войска российской армии. Осетинские формирования шли второй волной, по уже зачищенной от присутствия ингушей территории, грабя  имущество ингушей и убивая оставшиеся беззащитным население ингушской национальности, которое не захотело покидать свою землю.   Какие же меры приняты властями за эти прошедшие 23 года по окончательному урегулированию конфликта, по устранению причин их возбудивших.  Почти никаких. Более того, в стране, которая именует себя демократической, до сих пор власти не могут добиться возвращения беженцев в некоторые населенные пункты в места своего прежнего проживания. Не могут или не хотят?  

    Все эти 23 года на процесс урегулирования конфликта, ежегодно из федерального бюджета выделяются крупные суммы денег, потоки которых находятся под контролем ненасытного чиновничества, как федерального, так и регионального. Урегулирование превратили  в форму бизнеса, и ни под каким предлогом терять, денежные средства, которые они успешно осваивают, ясное дело, не желают. Закон Российской Федерации «О реабилитации репрессированных народов» предан забвению. Отменить не могут, выполнять не желают. Таким образом, осетино-ингушский конфликт заморожен на долгие годы. Есть ли перспектива, что, в конце концов, конфликт будет урегулирован? Есть! Родину, родственников, соседей не выбирают, хотим мы того или нет, нашим детям и внукам жить вместе на этой благословенной земля. Рано или поздно Российские власти осознают, что они натворили на Северном Кавказе и вынуждены будут снять с повестки дня вопрос взаимоотношений двух соседних народов на основе справедливости и законности. Пригородный район, по сути дела, с момента принятия закона «О реабилитации репрессированных народов» де-юре уже находится в составе Ингушетии. Нужно только терпеливо, настойчиво, грамотно, целенаправленно добиваться выполнения властями России принятых Российским Парламентом Российских законов. Мы уверены, у ингушского народа хватит мудрости, мужества и стойкости, чтобы никогда не свернуть с выбранного  пути.      

      Да поможет нам Аллах!   Председатель Совета тейпов ингушского народа     

       Мурат Даскиев        

Сайт Совета тейпов Ингушского народа



Комментарии


2015-10-31 12:39:23 Свидетель #
Откуда появилось заложничество? В последнее время в связи с этим явлением говорят, как правило, о Чечне. Но авторами его “изобретения” с полным основанием можно назвать осетинских национал-экстремистов. Определенный опыт они приобрели во время осетино-грузинской войны. А к осени 1992 года, провоцируя события в Пригородном районе, придали этому явлению масштабный характер, поставили заложничество на поток.
Вспомним, как к аэропорту в Минводах подъезжали автобусы с осетинскими номерами и подбирали ни о чем не подозревавших ингушских пассажиров, превращая их затем в заложники. Для содержания ингушских заложников были подготовлены не какие-то ямы, а помещения тиров, медучилища, свинарников и т.д. И эти, по сути, концентрационные лагеря не были скрыты от глаз начальствующих чиновников из Москвы. Зло совершалось с нескрываемым цинизмом и высокомерием.
Об этом и рассказывается в поступившем в редакцию газеты “Ангушт” материале. Автор пытался “пристроить” его в официальной прессе республики. Но ему в этом отказали. Не потому, что не желали ворошить прошлое. Просто путь к правде закрыли. А она, хотя и горькая, но такая, как изложена в “Исповеди” бывшего заложника.
Мурат ОЗИЕВ



***
Так уж устроена память - со временем в ней стирается все плохое, что происходило с человеком. Пока какая-нибудь деталь того горького периода снова не напомнит о нем. Так произошло и со мной, когда года два назад на экране телевизора в документальном фильме "Живой товар" показали Бибо Дзуцева — бывшего командира так называемого народного ополчения Осетии, сыгравшего роковую роль в судьбах десятков тысяч моих соотечественников.
В той телепередаче Дзуцев предстал перед зрителями в роли гуманиста — человеком, не приемлющим насилие и такое дикое явление нашей действительности, как заложничество. Он обвинял в этом соседние народы, говоря, что в глухих аулах Чечни и Ингушетии содержатся сотни заложников, в т.ч. и российские военнослужащие.
Мне же кажется, что безнравственно с его стороны говорить об этом, и не стоило российскому телерепортеру давать ему высказываться на такую тему, да еще на такую широкую публику. Ибо роль гуманиста ему не к лицу. Ведь говорит на эту тему и осуждает заложничество человек, который приказывал своим отрядам в массовом количестве брать людей в заложники, не взирая на пол и возраст, проводить этническую чистку, по сути, устроил геноцид.
В полной мере “святость” Дзуцева и его подельщиков, заплечных дел мастеров испытал на себе и автор этих строк. Было это так.
По истечении примерно двух недель после того, как российско-осетинская группировка войск провела этническую чистку в Пригородном районе и Владикавказе, на площади перед Назрановским райсоветом стали формировать колонну из добровольцев для захоронения останков погибших. Нас собралось около ста человек. В сопровождении двух БТРов мы выехали в сторону Владикавказа.
Проезжая через город, мы замечали удивление, страх и растерянность на лицах владикавказцев. Нас они приняли за отряд смертников, которые среди бела дня ворвались в город для его захвата. На самом деле у нас не было даже, за редким исключением, складных ножичков, ибо были предупреждены: не брать с собою ничего, что даже отдаленно могло напоминать оружие. Но, находясь в окружении враждебно настроенных против нас людей, многие из которых были до зубов вооружены, мы действительно чувствовали себя смертниками. Что меня удивило — это новенькое, блестящее вороненой сталью автоматическое стрелковое оружие в руках у гражданского населения. Вооружены были даже подростки. У некоторых имелись гранатометы. Но более всего меня удивляло то, что у всех на поясах висели какие-то ножи в желтых чехлах. Впоследствии до меня дошло — это были штык-ножи от автоматов. Честно признаться, являясь открытой мишенью в этой массе людей на кузове КАМАЗа, я искренне завидовал владельцам новеньких автоматов. Вначале боевики боялись, думая, что мы вооружены, прятались. А когда поняли, что мы безоружны и им ничего не грозит, остановили колонну.
При выезде из Назрани нам говорили — есть согласованность между сторонами и, кроме того, прикрытие с российской стороны. Но эта договоренность была подло нарушена, а российские военные на своих бронемашинах просто ретировались. Помню последние слова растерянного и напуганного майора, сказанные осетинским бандитам прежде, чем покинуть нас: “Только не стреляйте, только не стреляйте”.
Не буду подробно описывать, что тут началось — читатель, наверное, может себе представить. Мы буквально висели на волоске от гибели. Началась перепалка на осетинском языке. Некоторые боевики, разъяренные, с дикими криками делали попытки тут же нас расстрелять. Другие, более трезвые, не давали им это сделать. Наконец, после обысков, нас повезли на улицу Гадиева. На “Жигулях” нас сопровождали боевики. Вели себя они нагло - направляли на нас автоматы, пулемет и делали вид, что вот, вот начнут стрелять. При входе в здание нас опять тщательно обыскали. В последствии даже сняли на видеокамеру. Здесь уже находились люди и в милицейской форме.
Отступая от темы, хочу отметить, что сотрудники милиции в своих действиях по отношению к ингушам не уступали боевикам в те трагические дни, т.е., говоря проще, поправ все законы, блюстителями которых должны были быть, они стали для определенной части населения жестокими карателями и убийцами. Это они в свое время устраивали митинги с требованиями от российского правительства выплатить им по 300 и более тысяч рублей за “лишения и невзгоды”, перенесенные ими во время осетино-ингушского конфликта, названного ими ингушской агрессией…
Так мы оказались узниками печально известного во Владикавказе тира на ул. Гадиева, одного из многих, заранее уготованных мест для содержания подобных нам заложников. Там находилась группа примерно из 20 обросших и измученных людей. Они сказали, что содержатся здесь с первых дней конфликта и до недавнего времени этот тир до отказа был забит людьми. В основном их забирали из собственных домов, адреса всех ингушей были заранее обозначены. Были определены и отряды боевиков, ответственные за захват заложников в том или ином районе. Они рассказывали много жутких историй, свидетелями которых им довелось быть - об убийствах женщин и детей, об издевательствах.
В первую ночь нашего задержания, часов в одиннадцать, к нам ворвались вооруженные бандиты, начали бить первых попавшихся под руку заложников, затем нас построили, и под дулами автоматов началось мародерство. Отбирали все ценное: дубленки, норковые шапки, золотые перстни, все документы, не говоря о деньгах. У одного заложника изъяли крупную сумму денег. Так случилось, что при выезде из Назрани, он не успел их передать кому-то из родственников. Свою норковую шапку я спрятал и таким образом сохранил ее, но зато лишился часов. Но это случилось на следующий день.
Опять же ночью нас подняли, велели сдать все ценные вещи, включая часы. Сказали: “все это вам больше не понадобится, вас будут расстреливать”. Поводом такой ярости с их стороны был слух о том, что в лесу, около поселка Терк якобы были найдены сто трупов осетин, вроде бы расстрелянных ингушами. И они в отместку уничтожат нас. Затем поставили лицами к мишеням, велели руки держать за затылками. Нам ничего не оставалось делать, кроме как слушаться. За спинами слышались звуки передергиваемых затворов автоматов. И каждый из нас мысленно прощался с жизнью.
В эти томительные секунды ожидания возможной смерти я думал, что вся моя вина перед этими палачами заключалась лишь в том, что я пожелал вернуть отнятую у меня Родину, вернуться в свой отцовский дом. А сейчас единственное, что смогу сделать, если успею, это кинуться навстречу свинцовому дождю и успеть схватить за горло своего врага. Но стрельбы не последовало. Наверное, страх перед наказанием испугал наших мучителей. К тому времени молва о нашем захвате получила широкую огласку. Кто-то из них крикнул: “Стойте так и не двигайтесь с места, пока мы не позволим. Кто сдвинется, тот станет трупом!” И затем вышли. Постояв минут 15, самые отчаянные, к большому неудовольствию некоторых, стали подходить к кучкам отнятых вещей. Отнятые у меня часы я, конечно, не обнаружил.
Условия нашего содержания были ужасными. Спали на холодном бетонном полу. Кормить отказывались. Говорили: "Хотите кушать, соберите деньги на хлеб". Так приходилось за свои уцелевшие деньги покупать у надзирателей серый хлеб. Обходился он очень дорого-300 рублей за буханку. Мы назначили хлеборезов, они делили поровну, но иногда ошибались, и некоторым из нас не доставалось установленных порций, приходилось выручать – делиться своей долей. В день одному человеку приходилось по ломтику, иногда и того меньше. В блокадном Ленинграде люди по карточкам получали больше хлеба, чем мы. Запивали холодной водой.
Очень давила на психику постоянная стрельба, доносившаяся из помещения соседнего тира. Это тренировались осетинские бандиты.
Но все же тяжелее голода было терпеть моральное унижение. Особенно неприятны были выражения: "Что газовать хотели! Что же вы не газуете? Мы вам сейчас покажем, как надо газовать!" Этим они четко проводили границу между нашими мировоззрениями и образом жизни. Между мусульманской и их языческо-христианской верой. Эти слова задевали наши религиозные чувства. Ведь на самом деле никто не объявлял газават. Они просто не понимали, что газават — это война против врага, который покушается на мусульманскую религию, ведущаяся во имя ее защиты. А не за какую-то территорию. Конечно, если взглянуть в корень противостояния и учесть слияние интересов двух сторон, т.е. желание расширения своего жизненного пространства одной стороны и ограничения влияния мусульманских народов на Кавказе другой, то наше противостояние можно было при желании оценить как войну за защиту мусульманской веры. Но все дело в том, что ингуши не брали в расчет религиозные аспекты. Они здесь напрочь отсутствовали. Но наши соседи смогли убедить кремлевское руководство в обратном. И это был коварный ход. Беда ингушей в том и заключается, что не находится справедливый, беспристрастный судья и не наказывается злодейство и коварство.
Я думаю, если бы объявили газават, то столкновение продолжалось бы еще долго. Потому, что человек, принявший на себя это обязательство, должен, если это необходимо, погибнуть или получить увечья. Только тогда он считается исполнившим свой обет.
Если сказать честно, вся молодежь в то время готова была вести борьбу. Особенно велика была жажда мести у тех, кто потерял родных и близких . Чего стоила одна небольшая группа, которая захватила отряд спецназа “Витязь” в лесах Ассиновского ущелья и обезоружила его. Если бы в то бурлящее страстями и накаленное ненавистью время, нашелся бы какой-нибудь предводитель и бросил воинственный клич, то желающих воевать оказалось бы немало. Многие надеялись, что таким человеком станет генерал Руслан Аушев. Но он поступил, мне кажется, в той тревожной обстановке правильно, сбил воинственные настроения, приказал молодежи успокоиться. Война не принесла бы ничего хорошего, кроме удовлетворения жажды мести. Ведь на защите интересов осетинской стороны стояла российская военная армада.
И это вызывало самое большое недоумение — армия защищала неправую сторону. Как признавались потом солдаты, им приказали стрелять только в ингушей. Об этом же ясно говорил и приказ Верховного главнокомандующего — президента России Б. Ельцина: "Все ваши действия против агрессоров находятся под защитой президента России"…
Часто, выкрикивая ту или иную фамилию, боевики выводили людей из тира. Назад они возвращались избитыми. Несколько человек не вернулось вообще и, что с ними стало, нам оставалось только гадать. Но количество заложников никак не уменьшалось, а наоборот увеличивалось за счет новых захватов. Одного заложника к нам прямо-таки заволокли и бросили на землю. Он находился в жутком состоянии, забитый до полусмерти, не мог говорить, голова представляла собой сплошное месиво из волос и крови. Мы его долго обмывали, приводили в чувство. В последствии он рассказал, что прятался в поселке Спутник, но его все же нашли, хотели убить, да, видимо, срок еще не настал.
Несмотря на то, что прошло уже достаточно времени, охота на ингушей продолжалась. Доходили слухи о грабежах, о горящих селах, об угоне автомобилей, дележе скота.
Вещевой рынок во Владикавказе вышел за пределы своей территории и далеко раздвинул свои границы до близлежащих улиц города — шла бойкая , бессовестная торговля награбленным имуществом. Российская армия взирала на этот разбой с возмутительным равнодушием.
Быть в заложниках в такой обстановке, конечно, требовало определенного мужества. Некоторым, из сидевших со мной, его не хватало. Но были и такие, мужеством и достоинством которых я искренне восхищался. Особенно запомнился такой случай. Среди охранников был один из Южной Осетии: ничем не примечательный, скорее вызывающий омерзительное отвращение тип, которому в обычной ситуации и руки то не подашь. Он выделялся своей особой ненавистью к нам. И вот однажды этот тип решил показать свое “превосходство” над нами. Находясь за решетчатой дверью, он скомандовал одному из заложников подойти. Когда тот повиновался, охранник приказал ему стать перед ним на колени. В тире умолк гул голосов. Все, затаив дыхание, стали наблюдать за этой сценой. В тишине слышались громкие крики охранника, переходящие в визг: "Стань на колени! На колени, тебе говорят! Иначе станешь трупом!" Но, видя, что все это безрезультатно, он со словами: “В последний раз говорю, считаю до трех”, - передернул затвор автомата и направил в грудь этому парню.
А тот все продолжал стоять с высоко поднятой головой, смело и с усмешкой глядя в глаза охраннику. Они стояли друг против друга - нескладно сложенный, с большим одутловатым лицом и опухшим бабьим телом вооруженный охранник за толстой решеткой и молодой, стройный, безоружный парень, у которого нет ни одного шанса кроме того, как умереть достойно, не запятнав чести в глазах многих десятков людей.
Казалось, время остановилось. В этой гнетущей, жуткой ситуации мне вспомнились кадры из советских военно-патриотических фильмов, воспевающих стойкость наших людей. Но то лишь фильмы с выдуманными сценариями, которые легко обыгрываются актерами и, тем не менее, события в них остро переживаются зрителями. А здесь ты воочию видишь реальную сцену действительности, сцену противостояния добра и зла, жизни и смерти. В мозгу сверлила одна мысль — неужели парень сломается, неужели страх перед смертью и желание жить переборет гордость, достоинство?
И парень выстоял. Цену мужеству знают все. И знают, что стоит оно дорого, и преклоняются перед мужеством. Но не все способны заплатить за честь, достоинство дорогую цену. В тот момент мы все готовы были преклониться перед мужеством этого парня. Сегодня, по прошествии стольких лет, я вспоминаю этот эпизод, и мне становится легко и приятно на душе оттого, что есть среди нас немало таких несгибаемых людей.
А “достоинства” презренного охранника проявились во время прихода к нам начальника штаба осетинского воинства Гогичаева, о котором я еще скажу чуть ниже. Так вот: когда он с группой боевиков зашел к нам, этот охранник по своей обычной манере стал приставать к заложникам, что мешало выступать с угрозами в наш адрес самому Гогичаеву. Ему это не понравилось, и он рявкнул на подчиненного: “А ну перестань там, когда я говорю, все вы здесь храбрые, а где надо, не проявляете эту храбрость, выйди вон!”. О “храбрости” наших истязателей говорил еще и такой эпизод.
Однажды, когда для очередного издевательства и мародерства они вошли к нам в помещение, неожиданно погас свет. Какая паника началась среди них! Послышались дикие крики: “Всем к стене, лицом к стене!” — слышались передергивание затворов и топот удирающих к выходу охранников. Уж такой прыти от до зубов вооруженных бандитов никто не ожидал. За какие-то секунды, пока мы опомнились, они выбежали из тира и в миг захлопнули дверь нашей тюрьмы.
Тут для справедливости нужно сказать, что и у некоторых (у единиц) заложников сдавали нервы, они явно показывали свое беспокойство, паниковали, не давали жаловаться начальству на то, что нас здесь не кормят, грабят и истязают. Это еще можно было понять, ведь жалобы могли усложнить нашу и без того тяжелую участь. Но когда одни и те же люди перед командирами боевиков начинали жаловаться на членов Народного Совета Ингушетии, обвинять их в случившемся, становилось неприятно и, откровенно говоря, стыдно. “Это не мы, - говорили они, - мы простые люди, мы этого не хотели. Почему мы должны страдать из-за этих негодяев?” Видимо, эти люди рассчитывали на то, что после таких слов раскаяния их отпустят на волю. Противоположная сторона с усмешкой слушала эти стенания и отвечала: "Да, да, теперь вы поняли, что это их вина, вот до чего они довели ваш народ, жили бы себе спокойно. Чего вам не хватало?"
После очередного такого диалога, когда мы остались одни, я не смог удержаться и, отбросив всякую осторожность, выразил им свое возмущение: “Почему вы обвиняете наших лидеров, ведь никто не требует от нас этого? Вы этим унижаете в первую очередь себя. Эти люди, бросив все, взвалили на себя тяжкий груз ответственности за будущее нашего народа. Мы же когда-то были благодарны им за это, поддерживали их и шли за ними, справедливо считая, что они отстаивают наши национальные интересы. А теперь вовсю черним их перед извергами. Нельзя так”. Мои слова возымели действие, и больше такое не повторялось. Поэтому мне не хотелось бы строго их судить.
Вопреки малодушию некоторых людей, я до сих пор считаю, что те наши лидеры уже одним принятием закона “О реабилитации репрессированных народов” и созданием Ингушской Республики, несмотря на ожесточенное сопротивление противников, в том числе и “своего” Хасбулатова, заслужили достойное место в нашей истории. В исторических процессах возникают периоды, когда тому или иному народу предоставляется шанс для определения пути своего развития. Именно такой период и был использован нашими лидерами. А какую цену для этого приходится платить - это уже другой вопрос. То, что произошло с ними, можно охарактеризовать пословицей "Дорога в Ад вымощена добрыми намерениями". Но то, что случилось осенью 1992 года должно было случиться - днем раньше днем позже. Сценарий произошедшего писались совсем другими людьми – в кабинетах Владикавказа и Москвы. Иное дело, отдельные личности оказались в провокационных сетях.
Если мы будем так легко при первых же неудачах и поражениях отказываться от людей, переживающих за судьбу народа, желающих улучшить ее, если мы будем еще и проклинать их за эти неудачи, то никто, никогда, отстаивая национальные интересы, в будущем не захочет взваливать на себя тяжелое бремя ответственности. И это, на мой взгляд, страшнее всего. Пассивность маленькой нации, впрочем, как и чрезмерная активность, приводит к пагубным явлениям. В этом колеблющемся мире место под солнцем без потерь не завоевывается. В общем, были среди нас всякие, но большинство держалось достойно. Старики в такой обстановке умудрялись еще и молиться, а мы вслед за ними возносили мольбу за освобождение. "Хвала Аллаху, вложившему в наши сердца истинную веру".
Фатализм, присущий нам, успокаивает в опасные и критические минуты жизни. Верующему в Единого Творца не страшна и смерть в отличие от других, ибо он предстанет перед Ним уверовавшим…
Нам еще повезло, среди нас не было женщин и детей, как, например, среди заложников на свиноферме в селении Сунжа. Этим Всевышний оградил нас от участи видеть насилие и жестокость по отношению к ним.
По свидетельствам очевидцев, в том концлагере, у матерей отбирали грудных детей и бросали их на съедение свиньям. Какое сердце должно было быть у этих нелюдей, если даже кабан из стада свалился замертво, обожравшись человечиной?..
***
Сидя в заточении, я часто вспоминал рассказы матери о высылке и жизни в депортации. Воспоминания нередко угнетали ее, и она грустно замолкала. Мы ей говорили: все это в прошлом, пора и забыть, больше такое не повторится. Наша неграмотная, старая мама качала головой и с горечью говорила: “У меня всегда в душе страх, что нас снова могут выслать, я боюсь этого. Разве можно верить властям ". Мы смеялись и говорили ей: “Сейчас другие времена”.
Она оказалась прозорливее нас. Мои старые родители, как хорошо, что вы ушли в мир иной, не застав это смутное время. Аллах уберег ваш покой, не дав при вашей жизни сотвориться очередному насилию над вами, избавил вас от мук и страданий. Вы мечтали дожить до светлых времен, когда осуществится ваша надежда, и вы вступите за порог своего дама, оставленного вами в далеком и холодном феврале 44-го года. Подлые люди не дали осуществиться этой мечте. Не дают и теперь, творя одно зло за другим. Но надежда, как и вас, ни на секунду не покинет поколения идущие вслед за вами.
Мы, их дети, всегда жили с их болью о Родине. Они нас покидают, но боль эту оставляют с нами. Украденное прошлое всегда будет напоминать в будущем. Мне же оно напоминает одним ярким эпизодом из многих.
Как-то, будучи еще маленьким мальчиком, мама взяла меня с собой в гости в наше родовое село. Это было тяжелое время для нашей семьи: мы недавно вернулись из Казахстана и ютились по квартирам — родители и семеро детей. Да еще ультиматум от местных властей: “Немедленно уехать!”, под предлогом того, что у нас нет жилья и, соответственно, прописки. На обратной дороге повалил снег. Мы долго стояли на остановке и сильно замерзли. Наконец появился автобус, но водитель-осетин не давал нам садиться, сказал, что обратно не скоро поедет. Видя мое состояние, мама уговорила его. “Ладно, - смилостивился он, - будете сидеть в автобусе, а мне на свадьбу надо заехать”. И вот подъехали мы к дому, где полным ходом шло свадебное веселье. Слышались пьяные голоса, лилась застольная песня “варайда”, доносился веселый женский смех. Около котла дети ели мясо и у меня появились невольные мысли присоединиться к ним.
При этом всеобщем веселье по щекам моей матери текли слезы. Очень странно выглядели эти слезы, и я спросил:
“Мама, почему ты плачешь?”
“В этот дом когда-то я вошла невестой, но недолго побыла хозяйкой, - ответила она”.
Я отчетливо понял: путь за порог этих ворот нам заказан, эта свадьба хоть и на нашей улице, в нашем доме, но чужая для нас. Всю обратную дорогу лицо моей матери не высыхало от слез, а я почувствовал, что повзрослел на много лет.
На протяжении всей своей сознательной жизни, впрочем, как и все ингуши, я живу с чувством ущемления и несправедливого к себе отношения. Эта несправедливость стопудовым грузом давит на мою психику, на мои чувства, на мое поведение, не дает в полной мере расправиться крыльям моей души. Человек, не испытавший это, не поймет, о чем я говорю. Я живу словно затравленный волк, реагирующий на каждый шорох враждебного леса, в дебрях которого, расставив сигнальные флажки, затаились охотники. Я завидую представителям наций, живущих свободной, полноценной жизнью, успешно развиваясь в рамках своих национальных очагов. Тем, кого не истребляли, не выселяли, не обвиняли, территории которых не перетасовывали словно игральные карты жульнические руки картежных шулеров в угоду своим партнерам: “Не желаете ли козырную карту в виде целого города в качестве столицы, или землицы вместе с домами, имуществом, даже постелями и посудой? Пожалуйста, мы преподнесем вам ее на тарелочке в обрамлении узоров политической целесообразности”.
Только ведь нельзя забывать, что тарелка эта может разбиться на осколки. От внутреннего напряжения, по законам физики, лопаются даже неодушевленные предметы типа бетона, или металла. А что говорить о таком зыбком предмете, как терпение и покорность преследуемых по национальным и религиозным признакам людей?
Снова, как и дедушку, как и моего отца, меня изгнали из своего дома и ограбили. Я ушел, имея на руках карманные деньги и Коран за пазухой. В течение 70 лет трижды наша семья до ниток была ограблена соседями. А теперь за возвращение на свою землю меня вынуждают извиниться.
Сегодня я вынужден искать пристанище, строиться, а затем приобретать то самое минимальное из имущества, что необходимо для полноценной жизни. У меня нет желания строить большие хоромы, приобретать дорогие вещи, жить в окружении красивых предметов. Зачем? Ведь все это снова может попасть в руки охотников за чужим добром. Моя мечта лишь дожить до старости и умереть своей смертью в собственном доме, пока не наступила очередная депортация. Хотя и живу я на земле своих предков, но земля эта, как и моя жизнь, в чужих руках. Лишив меня сегодня нормального существования, пытаясь лишить будущего, у меня пытаются отнять и прошлое - память о древней истории моих предков - Алан. Славу их украли и присвоили себе другие, словно имущество из разграбленных домов. Так проще. Собственной славы добиваться куда сложней.
Прожив половину своего срока, я задаю себе вопрос и не нахожу на него ответа: какая сила и ради какой цели держит в напряжении и вражде целые народы единого государства? Разве это во благо? Ведь древнеримский принцип “разделяй и властвуй” приводил лишь к войнам и крови. Пала же, в конце концов, и сама Римская империя, и все другие империи, которые зиждились на таком фундаменте. Не лучше ли чувствовало себя государство, если бы каждая нация в рамках единого государства чувствовала бы себя равноправной и свободной? И, чтобы это государство было для всех родной матерью, а не матерью для одних своих детей и злою мачехой для других. Образно говоря, чтобы некоторые из ее детей не стремились убежать из родного дома в удобный момент, или не ждали ее старости и немощности, чтобы отомстить за страдания.
Видя, как американцы в едином порыве поднимаются с мест, когда возносится их флаг и играет гимн, наблюдая как они подхватывают слова гимна с нескрываемой гордостью и патриотизмом на лицах, я ловлю себя на мысли, что мне не ведом такой воодушевляющий порыв. Я никогда не испытывал такие же чувства по отношению к флагу и гимну страны, гражданином которого считаюсь сейчас и той, что была раньше на одной шестой части земли. Как бы я хотел испытывать такие же чувства. Но, увы, я остаюсь равнодушным и холодным. Даже индейцы той страны, когда-то гонимые и истребляемые, сегодня находятся в особых, благоприятных условиях. Америка чувствует свою вину перед ними и дарит им всяческие привилегии. Когда же Россия, наконец-то поймет, что нельзя вечно подвергать гонениям ингушский народ, поможет ему, исправив, страшные перекосы прошлого, свои ошибки.
***
Как отмечалось выше, новость о взятии нас в заложники разнеслась мгновенно. Об этом сразу же объявили центральные средства массовой информации. Только представили нас, говорят, боевиками, ехавшими на захват Владикавказа. Вначале мы рассчитывали на скорое освобождение. “Раз ехали под защитой российских военных по договоренности с осетинской стороной и только лишь с миссией захоронения погибших, - думали мы, - нас быстро вызволят из плена”. Но наша надежда медленно угасала. Освобождение оказалось долгим и трудным.
Место нашего заключения часто посещали военные и чиновники - как местного уровня, так и приезжие из Москвы. Московские чиновники расспрашивали, как нас содержат, кормят ли и т.д. Какую правду они могли услышать в ответ, когда с ними всегда присутствовали командиры боевиков? Вскоре после нашего захвата появился Бибо Дзуцев - командир “народного ополчения” Осетии, из-за которого я собственно и решился на это повествование.
Казалось бы, прошлое забыто. Но если такие люди ворошат память, и снова искажают правду жизни — можем ли мы смотреть безучастно на это? Человек, создавший и возглавивший незаконные вооруженные формирования, один из идеологов заложничества, подавший пример по этой части всей остальной России, по приказу которого захватывались тысячи и тысячи заложников, не только не понес наказания, а наоборот, обвиняет в этом других. Верх цинизма. Не потому ли так долго живуче это явление?
Дзуцев появлялся у нас два раза. Тучный, высокого роста — выглядел он внушительно. Говорил, как и все, о нашей вине, за которую должны ответить, охотно поддержал высказывания некоторых заложников об ответственности ингушских лидеров за произошедшее. Но больше всего мне запомнились его странные слова: “Мы предупреждали ваших руководителей, говорили им: уймитесь, бросьте эту затею и для убедительности пошли даже на то, что показали группе ваших стариков подвалы с оружием. Идите, образумьте ваших людей, расскажите, сколько много у нас оружия". Было ли это на самом деле или он выдумал — до сих пор не знаю. Не встречал такого старика, и слышать не слышал от других о такой “экскурсии”…
С нами вот уж два дня сидел один казак. За что его задержали, точно не рассказывал. Говорил, будто его приняли за ингуша. Он сразу же стал объяснять Дзуцеву, что он казак, сидит здесь по ошибке, перед конфликтом пытался записаться в казачье формирование, но его туда не приняли. Он акцентировал внимание именно на том моменте, мол, вот хотел быть на вашей стороне, а оказался с ингушами в заложниках. Дзуцев удивился, что встретил среди нас казака, поблагодарил за такое рвение и тут же забрал его с собой.
Самые неприятные воспоминания у меня остались от начальника штаба осетинского ополчения Гогичаева, о котором я упоминал выше. Худощавый, словно замученный туберкулезом, с асимметричным лицом и глубоко сидящими злыми глазами, он напоминал персонаж известной русской сказки. Представлял он себя чуть ли не полубогом, от которого зависела наша судьба. А рисовал он ее нам в очень мрачных тонах - “всех вас будут тщательно проверять: “Не дай Бог, если среди вас найдется такой, кто хоть словом или делом покусился на Осетию. Тому больше не жить”. В другой раз он заявил: “Народ требует вас расстрелять, около Терка нашли убитых осетин”. Отличительной стороной его речи была фраза: "Я так сказал!" Он повторял ее часто, добавляя иногда: “А если я так говорю, то так оно и будет”. Эти его речи нас приводили в уныние, нам всем казалось, действительно, судьба наша в руках этого страшного человека.
Но более всего к упадку настроения нас привел Юрий Яров. Это был тогда приближенный к Ельцину человек.
Однажды охранники нас в очередной раз построили в колонну. Тут же вбежал Гогичаев. Он был сильно напуган. Я удивился этому - до сих пор он рисовался перед нами этаким бесстрашным человеком. А тут - нет предела человеческому перевоплощению - глаза его бегали, голос дрожал, от былой уверенности не осталось и следа. “Сейчас сюда зайдет начальство, - приглушенным голосом говорил он, быстрыми шагами перемещаясь вдоль шеренги и озираясь на дверь, - говорите, что с вами обходятся хорошо, что никто вас не трогает и хорошо кормят, окажите мне сейчас эту услугу, и я вам в дальнейшем это учту. Еще скажите, что мы спасли вас от расправы населения города”.
Больше он ничего не успел сказать. К нам вошли Валентин Степанков, генеральный прокурор России, Юрий Яров, Анатолий Куликов — заместитель министра внутренних дел России, Иванов — прокурор Осетии и другие, которых я не знал в лицо. Гогичаев, отпрянул от нас и, обращаясь к вошедшим, обиженным тоном произнес: “Вот вы меня тут обвиняете, что я захватил этих людей, но это совсем не так, как вы думаете. Я их наоборот спас, защитил от расправы со стороны населения". Вот тут Яров, к большому нашему удивлению, пришел на помощь этому извергу.
С добродушной улыбкой успокоил Гогичаева: "Я этого не говорил, я этого не говорил. Вы заметили, что я этих слов не произнес?"
Человек, являвшийся в наших глазах олицетворением российской власти, так низко уронил эту самую власть, так заискивал перед бандитами, что мы остро почувствовали всю безысходность нашего положения. И еще нам подумалось о величии влияния и могущества той силы, которая противостояла нам.
После обычных расспросов Степанков обратился к Иванову с вопросом, по какой статье оформлено наше задержание. И красное от выпитого лицо Иванова побагровело от конфуза: никто не предъявлял нам меру содержания — ведь мы были заложниками. “Как же так? — упрекнул его генпрокурор, - “Вы же нарушаете закон”. С этим они все ушли. Спустя пару часов к нам опять заявился Иванов. Нас построили. Он был более пьяным, чем в первый раз. Всем своим видом показывая ненависть к нам, он старался быстрее исправить свою ошибку, объявить приговор. Я сейчас не помню, какую статью он нам “припаял”, но запомнил срок - один месяц. “Условия содержания” — произнес он с растяжкой: - "Вода-а-а ". Тут он сделал большую паузу. Каждый из нас затаив дыхание, с надеждой ждал второго слова - это слово могло вырваться из сотен глоток голодных людей. Оно просто просилось вырываться, но наш обвинитель никак не хотел произносить его. Тут я не выдержал и так же протяжно произнес это сладкое слово: “Хле-е-б”. За это на меня ополчились некоторые из своих, послышались голоса: “Не говори так. Зачем ты это сказал, что от этого прибавится?” Действительно, это выглядело, как издевательство с моей стороны. Я оправдывался, что просто хотел помочь пьяному человеку выразиться (на самом деле это и было издевательство). Но, что поразило — он тут же повернулся и ушел, так и не произнеся такое дорогое для нас в то время слово.
В эту ночь многим не спалось. Впереди нас ожидали такие же долгие, томительные дни и ночи, полные неизвестности и, по определению нашего пьяного прокурора, их должно было быть не менее тридцати.
Визит высоких российских чиновников, в нашем понимании, только усугубил положение. Один из них уехал убежденный в том, что наши захватчики и истязатели не являются таковыми вовсе, а наоборот, спасителями. А второй “законник” надоумил местного недоумка, что просто сидеть нельзя, нужно со сроком, чем спровоцировал его объявить нам месячный срок отсидки.
Единственное, может быть, в чем они посодействовали - это освобождение стариков и больных, примерно человек двадцать. В их числе оказался и мой сосед по “нарам”. Это был добродушный, безобидный парень. Мне нравились его искренность и простота. Он никогда не унывал, не падал духом. В своей потертой дубленке, на которую не позарились даже боевики и низком росте он казался Вини-пухом. Ночью, перед днем своего освобождения, ему приснился сон про то, как его отпускают на волю. Он возбужденно пересказывал нам свое видение, а мы говорили, чего мол радуешься, это всего лишь сон. “У меня такое чувство — парировал он — будто меня освободят скоро, вот увидите”.
Провожая его мы радовались и одновременно удивлялись его пророческому сну. Ни больным, ни тем более стариком он не был, а тем не менее указали на него пальцем и велели выйти из строя. Это была какая-то мистика. С этой группой мы передали на волю список всех заключенных.
На следующий день опять приходили Степанков, Куликов и другие. Яров больше не показался . Этот человек, который был послан к нам на выручку, не только не выручил нас, но чисто в моральном плане даже подкосил наше и без того подавленное состояние. Он не произнес воодушевляющих нас слов, не сказал: “вас выручат, потерпите”, а наоборот, поддержал захвативших нас боевиков и самодовольным видом покинул попавших в беду людей.
Сегодня, видя его на телевизионных экранах, все еще облеченного властью, я невольно вспоминаю эту нашу встречу и думаю: вот такие люди и творят в стране политику, властвуют над нами. Бедная Россия!
Мне кажется, именно такое его поведение придало уверенности боевикам из Южной Осетии. Делаю этот вывод из того резкого монолога, с которым на следующий день командир этого отряда обратился к Степанкову: “Вы хотите их освободить? Попробуйте, посмотрим, что у вас получится. Они убили наших братьев. Попытаетесь силой, расстреляем их здесь, прямо на месте!” Степанков слушал эти угрозы, сыплющиеся вперемешку с матом, молча, с опушенной головой. Так и ушел, не проронив в ответ ни единого слова. Я его не обвиняю. Мне кажется, он просто боялся.
Командир этот раньше не производил на нас плохое впечатление. Он не казался таким злым, как другие. Интеллигентного вида, с небольшим акцентом, единственный, с кем можно было перекинуться короткими фразами на человеческом языке. Однажды он сказал, что почти во всех наших домах находились Кораны. Его люди собирали их и жгли. А

Ответить / Цитировать

2015-10-31 12:46:56 Свидетель #
Рассказывает Измайлов Башир Магомедович, 1975 года рождения, уроженец г. Грозного


Я находился в заложниках у осетин с 1 по 6 ноября 1992 года в спортзале школы № 1 г. Беслана. Мне тогда было 17 лет и я никогда не забуду эти события.
Я родился и вырос в Грозном. Отец мой умер, когда мне было 12 лет и мать одна воспитывала нас и еще двух моих братьев. В 1992 году я окончил школу. Мама отправила меня в Нальчик к своему двоюродному брату, чтобы он помог мне поступить в университет. Провалившись на экзаменах, я продолжал проживать в Нальчике у дяди, часто навещая маму и младших братьев. 1 ноября 1992 года я в очередной раз выехал в Грозный на рейсовом автобусе Нальчик-Грозный. В автобусе шли разговоры, что началась война между осетинами и ингушами, что вряд ли автобус пропустят в Грозный и т.д. Наш автобус остановили в г. Беслане. В салон зашли несколько мужчин с автоматами, они были возбуждены, кричали на плохом русском языке, требуя документы у всех пассажиров. Как только они видели в паспорте национальность «ингуш», пассажира сразу грубо выталкивали из автобуса. Я заметил, что паспорта людям не возвращали, и чтобы сохранить свой документ, сказал, что у меня нет паспорта, но являюсь ингушом. Тогда один из мужчин схватил меня за руку и начал тащить к выходу. Всего из автобуса вывели около 10 ингушей, среди которых были две женщины с детьми – у одной грудной ребенок, у другой – мальчик 4-5 лет. Вокруг нас собралась возбужденная толпа осетин. Я обратил внимание, что недалеко стоял еще один автобус, из которого тоже выводили людей. Этот автобус был окружен вооруженной толпой и два милиционера пытались не допустить самосуда, активно споря с гражданскими. У меня сохранялась вера в милицию и я надеялся, что эти два милиционера обратят и на нас внимание. К нам они так и не подошли. Нас оскорбляли из толпы, говорили, что якобы ингуши режут осетин. Вдруг подъехала белая «шестерка», из которой выскочили два автоматчика. Они с криком «ингуши» выхватили одного парня из нашей группы, затолкали его в машину и уехали. «На расстрел», - объяснили они одному из наших охранников. Я пока воспринимал происходящее не так серьезно.
Через некоторое время подъехал потрепанный автобус. Меня удивило, что в нем было всего несколько сидений. Нас затолкали в него и положили на пол, даже женщин с детьми. Помню, как одна из них, та – которая с грудным ребенком, плакала и просилась на сиденье. Привезли нас в здание школы № 1 и загнали в помещение спортзала. Там уже находились около ста с лишним ингушей – мужчин, женщин, детей. Многие из них были захвачены на дороге «Ростов-Баку», проходящей через Беслан, когда ехали на автобусах, на собственных машинах. Ближе к вечеру привезли еще человек 20 ингушей. Они объяснили, что их сняли с самолета, прилетевшего в аэропорт Беслана из Москвы. Помню, как они рассказывали, что осетины забрали все деньги и золотые изделия, присвоили их багаж. В спортзале не было стульев, туалета. Нас не кормили, нам не давали воду. Охранники постоянно оскорбляли мужчин, придирались по любому поводу. Вечером, когда начали плакать маленькие дети, один из заложников, его звали Тимур, он тоже был из Грозного, потребовал, чтобы отпустили женщин с детьми, или их отвели в другое помещение, где можно покормить. В ответ на это требование, один из 15-ти наших охранников – круглолицый осетин низкого роста начал стрелять из автомата поверх голов. Его одернул другой осетин, даже попытался забрать у него автомат. Пули попали в стену и осыпалась штукатурка. Круглолицый случайным выстрелом прострелил себе ногу, после чего вбежали еще несколько вооруженных осетин и обоих увели. Ночью заложникам позволили выходить по одному в туалет. Однако ни воду, ни хлеба не принесли. Особенно было жалко детей. Я с большим трудом заснул на полу, надеясь, что завтра нас освободят.
На следующий день начались события более ужасные, которые никогда не сотрутся в моей памяти. Утром в спортзал стали врывать возбужденные группы людей, как они представлялись – ополченцы, гвардейцы. Они рыскали по спортзалу, выводили мужчин и жестоко их избивали. Выбирали они молодых, крепких. Сильно избили Тимура. Особенно много ударов наносили в голову. Затем, они отобрали около пяти парней, я помню, что один из них был Яндиев, которого взяли в заложники в аэропорту, и вывели на улицу. Раздались выстрелы. Их расстреляли. Я все время держался рядом с Тимуром и с женщиной Лейлой из нашего автобуса, помогая ей возиться с грудным ребенком. И когда к Тимуру подошли двое осетин с автоматами, чтобы вывести на расстрел (они кричали, что убили кого-то из осетин, и им нужно еще одного расстрелять), я набросился на них с кулаками и получил сильный удар прикладом автомата по голове. Другие мужчины тоже начали кидаться на вооруженных осетин. Тогда в нас начали стрелять в упор. Убили Тимура и еще двух ребят, и одного пожилого ингуша по имени Багаудин ранили. Осетины вынесли три трупа, а раненого в голову и грудь Багаудина оставили на полу. Я не мог смотреть в его сторону, так как впервые своей жизни видел кровь и убитых. Другие заложники помогали Багаудину, перевязывали рану, используя в качестве бинта собственные рубашки. Из-за удара прикладом по голове, меня сильно тошнило. Я попросил одного из охранников, которого звали Таймураз, дать мне выйти в коридор, чтобы не стошнило на пол. Он сопроводил меня до туалета. Там я потерял сознание. Очнулся в спортзале. Мне казалось, что прошло много времени, оказывается всего один час прошел с момента расстрела в зале. Раненый Багаудин умер. Начала умирать грудная девочка Лейлы. Возмущенные требования старших ингушей освободить Лейлу осетины не воспринимали, особенно измывался один из них, предлагая задушить девочку - ей так будет легче умереть. Я все еще был в шоке от совершенного на моих глазах убийства четырех ингушей, среди которых оказался мой товарищ но несчастью Тимур и долго не мог прийти в нормальное состояние. В зале было 17 детей, в возрасте от 5 месяцев до 11 лет. Надо отметить, что кроме самых маленьких, которые плакали, остальные вели себя мужественно. Я постепенно вступил в контакт с охранником Таймуразом, который был старше меня на два года. Он рассказывал, что ингуши напали на осетин, что идет война и т.д. Во время разговора с ним, в зал опять с криками и руганью ворвались пять-шесть вооруженных автоматами осетин. Они наспех начали отбирать мужчин среди заложников, связали им руки. Двое из них подошли ко мне и подтолкнули к группе отобранных. Таймураз вступился за меня, объясняя им, что я еще молод. Они начали ругаться друг с другом на осетинском, но Таймуразу удалось отбить меня. Трех мужчин вывели на улицу и больше не приводили. Таймураз сказал, что их повезли расстреливать, что он спас мне жизнь.
Вторую ночь я так и не смог заснуть. Утром услышал стоны Лейлы, потом раздались крики других женщин. Постепенно до меня дошла причина криков: умерла девочка Лейлы и по всему залу причитали женщины. Отворачиваясь друг от друга плакали и взрослые мужчины. У меня не было сил реагировать на случившееся. Я встал и пошел искать Таймураза. На дежурстве были другие охранники, Таймураза я больше так и не увидел. Лейла – мать умершей девочки, потеряла сознание. В это страшное утро нам впервые в зал принесли 20 буханок хлеба и бросили на пол. Воду принесли только ближе к обеду – три ведра. Лейлу с трупиком девочки куда-то увезли и с тех пор мы ее не видели.
4 ноября осетины увезли нескольких женщин с детьми, сказали что на обмен. 5 ноября из нашего зала отобрали пятерых парней и увезли на расстрел. В этот же день вечером спортзал посетил какой-то высокий чин из Москвы – я помню, что он называл себя руководителем какой-то комиссии и спрашивал про условия содержания. После его ухода в спортзал ворвались вооруженные осетины и увели сразу десять парней, среди которых был студент из Орджоникидзе Баркинхоев. Их расстреляли и наши охранники жаловались своему старшему руководителю, что мол заложников забирают и расстреливают без ведома какого-то другого командира, более высокого рангом, которому, как я понял, все они подчинялись.
Для меня ад закончился 6 ноября. В этот день всех женщин и детей вывели из школы и посадили в автобус, специально приехавший из Назрани. Потом зашел милиционер и стал отбирать еще заложников, чтобы посадить в автобус. Несмотря на мои протесты, мужчины выбрали меня, считая меня молодым и я оказался в числе освобожденных. Около 70-80 заложников в спортзале еще оставалось, когда я уходил. Автобус привез нас в Назрань, на центральную площадь.
Много времени прошло с этого времени. И место своего страшного плена я увидел в сентябре прошлого года. Город Беслан. Школа № 1. Спортзал. Тот самый, где я и сотни других ингушских заложников пережили настоящий ад. Видимо, это место было проклято. Ведь через 12 лет там повторился такой же ад.

Ответить / Цитировать

2015-10-31 12:47:15 Свидетель #
— 31-го октября мои родители ушли на базар и не вернулись. Мы не знали, что случилось. Дома кроме меня были: моя тетя (сестра мамы) — Люба (20-ти лет), сестра — Лариса (17-ти лет), брат — Якуб (13-ти лет), два двоюродных брата в возрасте 5 и 3 лет.
Мы видели в окно, как в полдень рядом с нашим домом убивали ингушей-заложников, в основном женщин и детей. Сколько их там было убито, я сказать не могу, потому что смотреть на это было очень тяжело, и я часто отходила от окна.
Недалеко от нашего дома была большая детская площадка, на которой все это и происходило. Было приблизительно 11 часов дня, когда туда начали свозить пленных ингушей. Мужчин среди них почти не было, если не считать нескольких подростков и стариков. Вокруг них собралась огромная толпа осетин, в основном наши соседи. Но были там и осетины, которых я не знала. Все они громко смеялись, свистели, улюлюкали всякий раз, когда убивали очередного ингуша. Вокруг ингушей был образован большой круг. Человека выводили в круг несколько гвардейцев и крепко держали до тех пор, пока не убедятся, что он умер. Убивали так: били по голове, в лицо, в живот, отрезали уши, нос, выкалывали глаза, туши ли на их телах сигареты.
Мы заметили из окна женщину немного старше 20-ти лет. На руках у нее был мальчик двух-трех лет. Она хотела пройти мимо толпы, но, видимо, испугавшись, забежала в подъезд дома № 15. Она пробыла там долго. Выйдя из подъезда, не обращая внимания на толпу, она хотела быстро пройти мимо. Это был единственный путь из этого дома. Несколько осетин оглянулись на нее и стали кричать. Женщина хотела убежать, но ее догнали несколько гвардейцев и гражданских. Отобрав ребенка и затащив женщину в круг, ее начали одновременно бить по лицу и раздевать. Раздев догола, ее потащили в подъезд. Все это время она кричала, плакала, отбивалась. Какой-то гвардеец схватил мальчика за ноги и, сильно размахнувшись, ударил головой о стену дома № 15. Но мальчик сильно кричал. Гвардеец ударил его еще два раза головой о стену. Мальчик пере стал кричать, и гвардеец бросил его в кучу тел убитых ингушей.
Его мать снова выволокли из подъезда. Несколь ко гвардейцев держали ее за руки, остальные долго тушили на ее теле свои сигареты. Снова зажигали их и снова тушили. У некоторых из них были зажигалки, они со смехом жгли женщине лицо, руки, волосы. Ее ужасный крик прекратился только когда она умерла. Но и после этого продолжали тушить сигареты на ее теле, потом ее бросили в общую кучу.
Тетя запретила нам смотреть в окно и вывела из комнаты. Весь день мы боялись, что за нами придут. В три часа ночи мы вышли из дому и пошли к другу нашего отца. Он русский, живет во Владикавказе. Три недели мы прятались в его семье, затем с его по мощью отец вывез нас в Назрань.
Записала Мария Катышева, 1993г.

Ответить / Цитировать

Добавить комментарий *Имя:


E-mail:


*Комментарий: